Родился в селе Блонь Минской губернии в белорусской семье крестьянина-бедняка. Работать начал с 14 лет. С 1923 г. комсомолец, в 1925 г. вступил в коммунистическую партию. В 1923-30 гг. работал слесарем-строгальщиком на заводе «Красный богатырь» в Москве. Без отрыва от производства окончил фабрично-заводскую школу и вечерний рабфак им. Тимирязева. В 1930 г. в счет парттысячи был направлен на учебу в МВТУ им. Баумана, который отлично закончил в 1934 г.
После окончания МВТУ направлен на работу в Центральный аэрогидродинамический институт им. Жуковского НК авиационной промышленности, где последовательно занимал должности старшего конструктора, главного инженера отдела и затем Института.
В 1940 г. Наркоматом авиационной прормышленности был командирован в США для участия в работах по конструированию, испытанию и приемке уникальных установок, необходимых для оборудования строящихся аэродинамических труб. Основной деятельностью Онуфрия Прокофьевича в этот период было руководство работами по строительству нового комплекса аэродинамических труб, отвечающих современным техническим требованиям. В период Великой Отечественной войны Ковальчук выполнял большую и сложную работу, будучи директором завода № 631, а затем завода № 696 Наркомата авиационной промышленности в Москве. По решению Правительства в Москве были смонтированы линии для производства войсковой связной радиоаппаратуры и организован выпуск боеприпасов. В короткий срок, за 4 месяца, завод начал производить продукцию, необходимую фронту.
В мае 1945 г. О.П. Ковальчук был направлен решением ЦК ВКП (б) в Белоруссию, где работал инструктором промышленного отдела ЦК КП (б), а в августе был выдвинут на работу помощником 3-го секретаря ЦК КП (б) Белоруссии. В конце 1946 г. был откомандирован в распоряжение ЦК ВКП (б) и направлен в НИИ п/я 919 Министерства авиационной промышленности, где он работал заместителем начальника инструкторского отдела. В 1947 г. был переведен на работу в Управление Делами СМ СССР и назначен помощником Заведующего Секретариатом СМ СССР. Его деятельность в этот период была связана со становлением и развитием реактивной авиации и радиолокационной промышленности. В 1955-58 гг. работал в Госплане СССР и в НИИ п/я 919 (заместитель начальника комплекса и зам. начальника лаборатории). В 1958 г. направлен в СЭВ на должность эксперта в отдел оборонной промышленности. Многократно участвовал в работе Постоянной комиссии СЭВ и ее органов в СССР и социалистических странах Европы.
В 1959 г. семья Ковальчуков переехала в дом на набережной.
В 1972 г. Онуфрий Прокофьевич ушел на пенсию. Умер О.П. Ковальчук в 1983 году.

Родился 08.12.1905 в Воронеже. Отец – выпускник Кадетского корпуса, офицер; с будущей женой познакомился в Новохоперске, где была расквартирована его часть. Жили в разных городах России, первую мировую встретили в Харькове. В 1921 г. отец умер в Кисловодске от сыпного тифа. 15-летний Юрий ходил в церковь и библиотеку, изучал книги по астрономии, философии, физике, читал исторические романы. Окончил школу, сдав экзамены за последний класс экстерном.
Из Кисловодска переехали в Харьков, где Юрий поступил на физмат Университета. Активно включился в учебу, в работу научных кружков. Чтоб прожить – давал частные уроки, затем преподавал на рабфаках. Осенью 1925 года в Харьков приехал из Ленинграда проф. Д.А. Рожанский, Юрий помогал ему проводить опыты. В 1926 г. Кобзарев, приглашенный работать в только что организованную лабораторию профессора Рожанского в Ленинградском электрофизическом институте, переезжает с матерью в Ленинград. Лаборатория решала задачу обнаружения самолетов с помощью радиоволн.
В 1930 году встретил свою будущую жену, студентку физмата МГУ Берту Яковлевну Маркович. Вскоре они поженились, и она переехала к Юрию. Осенью 1930 г. Кобзарева исключили из профсоюза и отстранили от преподавательской работы за то, что он голосовал против резолюции, одобрявшей расстрел без суда и следствия сорока человек, обвиненных во вредительстве. Окончившая вскоре университет жена с трудом смогла устроиться на работу. А выступивший на собрании с несогласием профессор Рожанский через несколько дней был арестован (выпущен через несколько месяцев).
В 1932 году в семье Кобзаревых родился первенец – Игорь. Затем в 1938 году появился сын Геннадий и уже после войны, в Москве, дочь Таня.
3 января 1934 года в Ленинграде на небольшой установке были зарегистрированы отраженные от самолета радиоволны. Этот день можно считать днем рождения советской радиолокации. В том же году при реорганизации ЛЭФИ, в связи с изменением тематики института, профессор Д.А.Рожанский и Ю.Б.Кобзарев со своими сотрудниками и своей тематикой ушли в Физико-технический институт академика А.Ф. Иоффе. Здесь в 1935 году началась разработка метода импульсной радиолокации для УПВО страны. Эти работы завершились созданием первой советской импульсной радиолокационной станции.
Во время войны ЛФТИ и семьи сотрудников института были эвакуированы в Казань. После войны в связи с работой Юрия Борисовича семья переехала в Москву. Ю.Б. Кобзарев работал в двух НИИ, организовал кафедру радиолокации в МЭИ.
Ю.Б. Кобзарев – известнейший специалист в области теоретической и прикладной радиофизики. Ему принадлежат труды по теории колебаний, статистической радиотехнике, импульсным методам радиолокации; создание теории и разработка импульсных радиолокаторов. Разработчик ряда радиолокационных систем для войск ПВО страны. Основатель научной школы по радиолокации.
Член-корреспондент АН СССР по Отделению технических наук (радиотехника) (1953 г.), академик по Отделению общей физики и астрономии (радиофизика) (1970 г.), лауреат Государственной премии СССР (1941 г.); Герой социалистического труда (1975г.); в 1980 г. награжден Золотой медалью им. А.С.Попова «за основополагающие труды в области теоретической радиотехники, радиофизики и радиолокации».
Юрий Борисович Кобзарев жил, начиная с 1945 года до конца жизни, в Москве в доме № 2 на улице Серафимовича. Семье, в которой в тот момент было 6 человек — Ю.Б с женой и 3-мя детьми и его мать — по обмену с АН СССР дали три комнаты в 5-комнатной квартире № 305, где жили в двух больших комнатах еще две семьи, всего 14 человек. Постепенно соседи уезжали, и к 1966-му году Кобзаревы стали жить в этой квартире без соседей. В 1978 году, в связи с капитальным ремонтом дома, Кобзаревым предложили переехать в уже отремонтированную квартиру, это решало проблему с библиотекой, и семья переехала в 21 подъезд.
Умер Юрий Борисович 25 апреля 1992 года в Москве.

В семье дочери сохранились дневниковые записи Юрия Борисовича и воспоминания его жены. На их основе Татьяна Юрьевна Кобзарева составила краткую автобиографию отца.

О происхождении.
Мой отец из семьи военного. Его отец был офицером, выходя в отставку, получил звание генерала. Семья его жила вблизи Харькова, очевидно, имела небольшой надел. Детей у него было достаточно много: Борис, Гермоген, Олимпиада, Софья. <…>
Отец получил образование в корпусе, любил математику и физику. С моей матерью познакомился в Новохоперске, где его часть была расквартирована. <…>
Ему было предложено место в Москве, куда он, с женой и ребенком (мной) и переехал. Видимо, жизнь в Москве его не устраивала, должность была маленькая, и он продолжал поиски лучше оплачиваемой работы.<…>
В Костроме жизнь была сносной, мы имели небольшую квартиру, я ее хорошо помню во всех деталях. В ней (в Костроме это была уже вторая и последняя квартира) я спал одно время с родителями, а затем с бабушкой, матерью моей матери. Она меня вырастила, научила молиться Богу. В Костроме мы встретили праздник 300-тлетия дома Романовых. Празднества в Костроме были грандиозны. Отец получил в награду именной подарок — золотые часы знаменитой в России фирмы Буре. А следом отец получил повышение. Первую мировую войну в 1914 г. мы уже встретили в Харькове.
Отец не поладил с харьковским губернатором и был изгнан в г. Купянск, где ему дали должность исправника. Ему был подвластен весь Купянский уезд. Жизнь в Купянске уже начала обустраиваться, но разразилась революция….
Теперь о моей матери. Мой дед по матери — Николай Потулов — тоже имел много детей. <…> Все его дети получили по смерти отца небольшие наделы и пользовались ими. Один дядя матери был земским врачом, другой — акцизным чиновником. Любовь Николаевна получила надел тоже. <…> Бабушка вышла замуж за человека хорошего происхождения, Григория Аристова. Говорили, что Аристовы — это изменившие фамилию Эристовы — чем-то опозорившиеся кавказские князья.
Григорий Аристов был бездельник, картежник. Женившись, стал срочно проигрывать наследство моей бабушки. Ее земля была заложена и перезаложена. И бабушка от него ушла после рождения третьей дочки. Бабушка была святой женщиной. Себя она целиком отдала воспитанию двух оставшихся в живых дочерей — Надежды и Аллы — моей матери. Она вела нищенскую жизнь, добывая средства к жизни, работая гувернанткой, давая уроки музыки. Она была прекрасно воспитанным, хорошо образованным человеком. Она получила образование в С.-Петербурге, в “институте благородных девиц в Смольном”.<…>

Бегство.
Разгар гражданской войны. Мое семейство в самом театре пекла. Но это — последний ее спазм. Белая армия проиграла. Ее погубили глупость генерала Мамонтова, вообразившего, что можно достичь победы путем взятия Москвы глубоким рейдом в тыл Красных. И вот теперь фронт разрушен, армия отступила. Мы в Донбасе, в самом его центре, в городке Дмитриевске, в непосредственном соседстве со знаменитой Юзовкой, ныне ставшей столицей Донбаса. Мы имеем квартиру на втором этаже. Большой кабинет отца служит приемной его “офиса”. Рядом — комната его сослуживцев — двух его помощников офицеров Донникова и Павловского. Спальня родителей, столовая, моя комната, комната моей бабушки Любови Николаевны Аристовой, еще комната — склад обломков нашего дореволюционного быта, кухня — тепло, уютно. Я хожу в гимназию, классная наставница относится ко мне очень хорошо, я хожу к ней домой, получаю у нее недополученные мной тома “Детской энциклопедии” для чтения. <…>
Бабушка по вечерам читала перед сном. На предыдущем месте жительства она завела знакомство и приносила от знакомых томики сочинений Ожешко, польской писательницы.
Но наступило время, когда фронт дошел и до нас. У учительницы появились солдаты отступающей армии, чтобы получить приют. И мы должны были уезжать. Куда — неизвестно. Товарный вагон загружается вещами, запакованными частично в ящики. Для людей устраиваются лежаки из досок. В вагоне, посредине, стоит чугунная черная печь, в ней горят угли. В вагоне тепло. Но с нами нет ни бабушки, ни тети Нади. Они решили не ехать с нами. <…>
Мы едем по ветке, сложным образом хотим перебраться на основную линию железной дороги, которая приведет нас в Ростов на Дону. Но, проехав недолго, отъехав всего километров 30, мы остановились: путь забит поездами. Паровоз отцепили и угнали. Отец с Донниковым пошли искать выход. Через пару часов появляется на розвальнях с парой лошадей Донников, в розвальнях больной солдат. Донников забирает мою мать, меня и пару чемоданов по выбору матери. Я забираю свою маленькую корзиночку-сундучок, в которой пенал с карандашами и мелочью — перьями и т.п., книжка о растениях — приложение к журналу (кажется, “Вестник знания”), коробочка с любимыми конфетами, изготовлявшимися матерью из молока и сахара.
Мы едем по неизвестным путям, надеясь пересесть на поезд. Но… впереди виднеется железнодорожная станция, на которой полыхает пламя. Мы сворачиваем с дороги, скатываемся по откосу вниз, к деревне вдалеке. В деревне мать жалуется на холод, на нервный озноб. Ее поят жутким самогоном. Нам дают проводника, который по снежной целине выводит нас на дорогу, идущую параллельно железнодорожной линии на Таганрог. Лунная ночь, идет снежок, мы хотим есть и спать…
Проезжаем через одну дорогу — ночлега нет, все жильцы больны сыпняком. Другая — то же самое. Наконец попадаем в деревню, на выезде из которой находим ночлег… А с утра опять в путь.
В Таганроге восстание, в город не заезжаем, едем параллельно железной дороге в Ростов, по дороге находим ночлег. Наконец приезжаем в Ростов. Питаемся, проводим день и ночь, а рано утром грузим свои чемоданы на телегу и тут в последний момент появляется отец. Он, оказывается, нашел вторые сани, заехал к нашему вагону, погрузил на сани пару сундуков и поехал другой дорогой, минуя Таганрог, прямо в Ростов. По дороге чуть не был захвачен красными. Он уже выезжал из деревни, а красные уже входили, “наступая на пятки”. А возница был ненадежен, норовил избавиться от опасного пассажира…
Вместе с нами из Ростова уехало много народа — сослуживцев отца и попутчиков. Мы ехали с отступающей белой армией, таявшей по пути. Кругом валялись винтовки, книжки, мешки с зерном. Помню, как из разорвавшихся мешков высыпалось пшено, образовавшее изрядную кучу. Мы набрали из нее сколько могли, оно нас очень выручало в дальнейшей дороге. В поезд мы не попали, ехали на лошадях до Армавира, где сделали остановку, чтобы разобраться в обстановке и принять решение.
Наконец решение было принято: ехать в Туапсе! Мы даже погрузились в вагон. Но вдруг получили информацию: в Туапсе нельзя, там сменилась власть. Тогда надо ехать дальше. Отец принял решение — ехать в Кисловодск. <…>

Жизнь в Кисловодске. Смерть отца и учеба в гимназии.
Выехали мы из Дмитриевска (Макеевки) зимой, в мятеж, а приехали в Кисловодск весной, в тепло и солнце.
Путь из Ростова был очень интересен. В Дмитриевске я обзавелся прекрасной австрийской винтовкой (я ее довез до Кисловодска!). Был у меня в корзиночке еще замечательный небольшой браунинг. И, конечно, куча ружейных патронов, с помощью пороха из которых я устраивал фейерверки на остановках.
Винтовку я в Кисловодске разобрал на детали и спрятал в хозяйском сарае, где ее нашел сын хозяйки, а патроны продолжал использовать как источник пороха для самодельного пистолета — всеобщее увлечение всех мальчишек в Кисловодске. Дерево, ружейная гильза, резинка для спуска курка, деревянная конструкция рукоятки и ложа, и пистолет готов. К нему пистоны добывались в неограниченном количестве. Стрелял пистолет очень громко, что доставляло удовольствие. <…>
<…> отец нашел новое помещение. На этот раз в центре города, на Николаевской улице … и слег в сыпняке.<…> Лечила отца врач Манджес, добрая женщина. С трудом она доставала лекарства для поддержания работы сердца. Но болезнь была тяжела, и отец не выдержал. Он умер. Это было 23-го марта 1921-го года; в ту ночь невыносимо выл сидевший на цепи сторожевой пес в нашем дворе на Николаевской улице.
Кладбище было тесным, могилы были расположены близко одна к другой. Крест был поставлен простой деревянный, Могила была окантована камнями, залитыми цементом.
Итак, умер отец. Добрейший и мягчайший человек <…> Воспоминания об этих днях какие-то стертые. Помню, была жара. Спешили с похоронами. Больного отца я видел раз или два. Помню его в гробу. Помню, как я увлекся религией после его смерти. <…>
Отец умер. Много лет спустя я пытался найти его могилу на кладбище в Кисловодске. Ее нет. Там, где она была, похоронены другие. Нет и Церкви, где служили панихиду над его гробом. <…>
Долго мучилась мать <…>. А я ходил в Церковь. И в библиотеку. А когда наступила зима, изучал звездное небо, читал книги по астрономии.
Я преклонялся перед величием мироздания. Я ощущал Бога.
А вскоре мы узнали, что умерла в Дмитриевске моя бабушка. Умерла страшной смертью, от холеры, свирепствовавшей тогда на юге России. Холеру мы застали даже в 1926 году, переехав из Кисловодска в Харьков.
Как мы жили в Кисловодске? Летом готовили пищу на “мангалке” — простая железная треногая печь, в которой горели угли (древесные). Зимой отоплялись и готовили пищу на железной “буржуйке” с двумя конфорками. Ели кукурузную кашу — мамалыгу с бараньим курдючным жиром, изредка покупали на базаре мясо, и мать делала котлеты. Хлеба не было. Изредка кусочек давали мне как школьнику. Нужно было выстоять большую очередь.
Я гулял в пустынном парке. Любил сидеть над “стеклянной струей”, любил валяться на траве на “красных камнях “, читал там “Элементы высшей математики” Лоренца. Читал страшно много и по философии и по физике. Увлекался историческими романами Данилевского. Научился игре в шахматы (вместо шахматных фигур перекладывали кружочки из картона с условными обозначениями фигур) <…>
Приближался срок окончания школы. Я жил вдвоем с матерью в Кисловодске. Голодать мы не голодали, но нужда чувствовалась сильно. Меня это не очень беспокоило, но хотелось выйти на самостоятельную дорогу, поскорее пройти этап, конец которого уже был ясно виден. И я последовал совету Пьера Ребиндера — окончить гимназию, пропустив последний класс. <…>
Итак, я подал заявление в школьный совет. <…> Экзамены я сдал неплохо. Некоторые преподаватели отнеслись снисходительно. А математик — председатель школьного совета свирепствовал, но был побежден мною. Семиклассники меня поздравляли, радовались моей победе. Они не прошли всей программы, а я отвечал по всей программе. <…>
Наконец все было кончено. Свидетельство об окончании “Единой трудовой школы” получено<…> Мы выехали их Кисловодска в Харьков.

В Харькове. Университет.
<…> я был счастлив и когда готовился поступать в университет, сидя в Харьковской публичной библиотеке, был счастлив, когда ходил экзаменоваться. <…>
Итак, я был принят в Университет. В то время идея Университета всячески преследова-лась. Традиции его тщательно выжигались. Университетская улица была переименована, университет был переделан в “Институт народного образования” с двумя факультетами — “социального воспитания” и “профессионального образования”. Соцвос представлял собой нечто жалкое. Это было новое образование, училище, готовившее каких-то воспитателей для детских домов. “Профобр” являлся старым университетом. Однако ему была дана целевая установка — готовить преподавателей для профшкол, пришедших на Украине на смену “единой трудовой школе”. У меня были самые смутные представления о системе школьного образования на Украине в те годы, и я меньше всего думал о том, что я буду делать по окончании “ИПО”. Я учился, слушал лекции, и этого было довольно. Я был счастлив вполне. Диета из пшеничной каши меня нисколько не огорчала. Пшеничную кашу я полюбил на всю свою жизнь. <…>
Широкой студенческой вольницы уже не было в то время. Помню первую и последнюю студенческую сходку на первом семестре, возникшую стихийно. Не прошло и получаса, как явился представитель “Студкома” и объяснил, что такие сходки нетерпимы, что о всех возникающих вопросах нужно прежде всего обращаться в Студком, и уже там решат, нужно ли устраивать общее собрание и какие вопросы на нем обсуждать. Он очень убедительно нам пригрозил, этот избранник студенчества, которого мы, первокурсники, видели впервые. Больше сходок мы не устраивали.
<…> принимал деятельное участие в организованном нами сразу же, как только начались занятия, математическом кружке. Мы привели в действие старую студенческую библиотеку старого математического кружка, до того законсервированную. Физмат Харьковского университета оживал при нашем участии. Иногда после занятий утром мы шли по букинистическим лавкам покупать книги на членские взносы. <…> Библиотека пополнялась, кружок собирался и слушал доклады, и я с Яшей Бланком испытывал гордость. Это была настоящая общественная работа, дававшая мне удовлетворение. Позже кружок физиков организовывал я сам, уже самостоятельно. Этот кружок, которым руководил Желиковский, работал также хорошо. Первый доклад на нем был сделан мной — об измерениях в физике. Другой большой доклад я делал о теории относительности. Помню доклады Дорогого о рентгеновских лучах (он говорил “рентенгеновские лучи”) и Папкова о радиоактивности. Это были, вероятно, очень наивные доклады, наши первые педагогические опыты. С каким удовольствием я писал и развешивал объявления об этих докладах, как был счастлив, когда собирались большие аудитории!
Позже был организован кружок по геометрии, которым руководил Синцов. Я готовил доклад о проективном мероопределении, читая Кэйли в подлиннике <…>
Жизнь била ключом, счастливая студенческая жизнь. Все было запросто, без формальностей. Инициатива не связывалась, не ставилась в заранее установленные рамки. Сегодня Сенцов устраивал вечером упражнения, не предусмотренные никакими расписаниями, на которых задачи решались при консультации студентов старших курсов (я был в числе этих консультантов), а завтра мы устраивали опыты по радио при помощи огромной катушки Румкорфа — грандиозной батареи лейденских банок. А послезавтра я возился с камерой Вилионя или занимался точной калибровкой разновеса или магазина сопротивлений. То я помогал Д.С. Штейнбергу производить его исследования фотоэлектрического эффекта в молибдените, то бегал на упражнения по механике, которые так забавно вел Сырокамский. Теорию вероятностей, некоторые главы механики, теорию относительности нам читал С.Н. Бернштейн. Электродинамику я слушал со старшим курсом, где был Дорогой; ее читал Желиковский. Термодинамику читал Слуцкин. Гончаров читал главы математики — дифференциальное исчисление и приближенные вычисления. Марчевский — высшую алгебру, интегральные уравнения. Синцов — дифференциальные уравнения и аналитическую геометрию. К Русьяну ходили на дом слушать лекции по уравнениям в частных производных (я не ходил, для меня этот курс был необязателен как для физика). <…>
Нас воспитывали в духе диалектического материализма. На экзамене я спорил с экзаменатором, доказывая никчемность примеров Энгельса из области математики и химии по вопросу перехода количества в качество и единства противоположностей. И получил зачет.<…>
Однако надо было жить. Начинаются заботы о хлебе насущном… С первого же семестра начал давать частные уроки в качестве репетитора. Это было тягостным занятием для меня, отрывавшим меня от университета. Этого было мало. Мне пришлось искать постоянной работы <…> Желиковский устроил меня на должность ассистента в Фармацевтический техникум <…> затем я начал преподавать на рабфаках. <…> я носился почти бе-гом из одного института в другой, читал лекции, проводил упражнения. Мне было очень трудно, временами меня одолевало отчаяние <…>

Д.А.Рожанский. Ленинград.
Прошло три года. Наступила осень 1925-го года. <…> Осенью приехал Рожанский <…>. Я был рекомендован ему Желиковским в качестве помощника. Начались мои ночные бдения над полусамодельным приемником в комнате нашего радиокружка <…> Уезжая, он предложил мне переехать в Ленинград работать у него во вновь организуемой лаборатории. Я с радостью согласился.
В день, когда мне исполнилось 20 лет, пришло письмо от Рожанского с окончательным приглашение (отец был зачислен на работу к профессору Д.А. Рожанскому в отдел коротких волн Ленинградской физико-технической лаборатории ВСНХ (ЛФТЛ) в должности научного сотрудника первого разряда). Я был вне себя от счастья. Но мне предстояло закончить ИПО ускоренным темпом — вместо года за два месяца. <…>
6-го февраля 1926 года я с матерью приехал в Ленинград. Кончена учеба. Нет больше преподавательской работы. Впереди – научная работа в новой лаборатории, в институте (Ленинградском политехническом институте) – средоточии крупнейших физиков. Нет слов, чтобы передать то ощущение счастья, которое владело мной в те дни, навсегда оставшиеся в моей памяти. Прямой, как стрела, Невский, Сосновка, занесенная снегом, с траншеями в глубоком снегу вдоль тротуаров. Маленькие деревянные домики вдоль проспекта, яркое солнце, заливающее белоснежные снега… Тишина вокруг, тишина в душе. На пороге новой жизни, с ожиданием большой счастливой работы.<…>

         В 1930 г. отец встретился с Бертой Яковлевной Маркович, студенткой физико-математического ф-та Московского университета, приехавшей в институт на практику.
По воспоминаниям мамы, не успела она вернуться с практики, как Ю.Б. примчался в Москву знакомиться с ее семьей и делать ей предложение. Вскоре она стала его женой. Б.Я. была из большой еврейской семьи, у ее отца Якова Наумовича Марковича было 14 братьев и одна сестра, у него же самого было четверо детей. Родители Б.Я. с трудом смирились с мыслью, что Бетти, еще совсем девочка и такая способная, выходит замуж, что им надо с ней расстаться, что ей придется переводиться из Московского ун-та в Ленинградский Политехнический. 

Из воспоминаний жены — Б.Я. Маркович.
         В конце апреля 30-го года группа наших студентов поехала на практику в Ленинград. Нас с Леной Секерской послали в Радиофизический институт в Сосновке — так назывался большой район, где было несколько естественно-научных институтов. Мы как физики попали в отдел Димитрия Аполлинариевича Рожанского. Я считаю, что нам очень повезло. В это время в Ленинграде была группа учеников Мандельштама. Мы были знакомы, и они старались нам помочь при устройстве нас на практику. Мы с Леной не попали, хотя и хотели этого, к Юрию Борисовичу Кобзареву — 24-летнему ученику Рожанского. Он нас не взял, и Рожанский определил маня — к Пружанскому, занимавшемуся коротковолновыми передатчиками, а Лену — к Гуревичу. <…>
В конце 20-ых годов Димитрий Аполлинариевич Рожанский ездил в Германию и привез оттуда кварцевые пластинки, чтобы делать эксперименты с радиосхемами. Этим занялся Юра (Юрий Борисович Кобзарев — мой будущий муж). Он провел опыты с радиоволнами, используя эти пластинки, в результате получались устойчивые колебания, позже схемы с кварцевыми пластинками стали применять в электронных часах. Стало возможным сделать часы с очень равномерным ходом — показывающие очень точное время. В результате этих опытов у него возникла теория радиоколебаний с этими пластинами, положившая в России начало исследований радиоволн и ставшая одной из главных составляющих общей теории радиоколебаний.
Кроме удивительной обстановки в сфере научной, в Политехническом институте поражало отсутствие идеологической узости, в это время уже господствовавшей в Москве. На рабочих семинарах Абрама Федоровича возникали постоянно философские дискуссии двух крупных ленинградских ученых: профессора Мицкевича — сторонника диалектического материализма, и профессора Френкеля — физика-теоретика, отстаивавшего европейские взгляды того времени. Эти споры протекали бурно Френкель — еврей и человек необычайно темпераментный, спорил с пеной у рта, кричал, жестикулировал, а его оппонент, твердо уверенный в своей правоте, человек уравновешенный, доказывал свою точку зрения очень спокойно. Доказать им друг другу никогда ничего не удавалось, и спорили они почти всегда, как только в ходе обсуждения возникали философские аспекты.
Приехав в Ленинград и попав в эту необычную для меня обстановку, я почувствовала удивительную свободу. Со всеми, даже и со студентами, можно было говорить обо всем на свете, даже о политике, ничего не опасаясь. Я перестала чувствовать себя социальным изгоем. Это было просто поразительно, и так было, пока я (переведясь той же осенью из Москвы в Политехнический) не кончила институт. <…>
Первый раз с Юрой — моим будущим мужем — мы пересеклись очень забавно. Мы поехали на его лекцию в ЦРЛ — Центральную радиолабораторию. После лекции мы ехали домой, и вдруг, в трамвай, уже отъехавший далеко от остановки и сильно разогнавшийся, на полном ходу вскакивает Юра с двумя толстенными книгами под мышками (в то время задние площадки трамваев были совершенно открытыми, только крыша). Увидев нас, он очень обрадовался. Был чудесный теплый майский вечер, он позвал меня и Лену поехать в ресторан поужинать.
Отправились в “Европейскую гостиницу” — один их лучших ресторанов в городе. Он заказал ужин. Нам, ужасно проголодавшимся, этот ужин показался просто роскошным.
После ужина мы все вместе вернулись в Лесное, где и мы и он жили.
С этого вечера он стал за мной ухаживать. Было несколько институтских экскурсий (пароходная экскурсия в Кронштадт, поездка в Царское село), в ходе которых мы очень подружились. Потом мы в более тесной компании поехали в Токсово — ленинградский пригород с большим озером. В это время Юра за мной уже бурно ухаживал. В Токсове произошла история, которую мне хочется рассказать.
Мы решили искупаться в озере. Женщины — я и уже взрослая сотрудница института — Наталия Антоновна (ставшая потом моим близким другом на всю жизнь), отошли в сторону от мужской половины группы. Стали купаться и вдруг услышали страшный шум с той стороны, где купались мужчины. Мы быстро оделись и побежали туда. Оказалось, что они откачивают Юру, который чуть не утонул. Потом выяснилось, что он — единственный из всех — совсем не умел плавать, но постеснялся об этом сказать. Озеро было с крутым обрывом в воду, он оступился и ушел в глубину. Владимир Иосифович Бунимович, тоже молодой сотрудник Рожанского, заметил, что Юра исчез. Прекрасно умея плавать и нырять, он начал искать Юру под водой, быстро нашел и, схватив за волосы, вытащил на берег. Эта история меня потрясла. Поняв, что могла его потерять, я осознала, что он мне очень дорог.
Так как он очень плохо себя чувствовал, мы сразу же вернулись домой, хотя он всячески старался ничего не показать.
Вода была ледяная. Юра после этого тяжело заболел. Мы с Наталией Антоновной на следующий день пришли в нему домой его проведать. Нас к нему не пустили, сказали, что он лежит с высокой температурой.
Когда он выздоровел, мы стали постоянно встречаться — очень много гуляли вечерами после работы.
Как-то раз он решил прокатить меня на острова (где был чудесный парк и Елагинский дворец) на лихаче. Было воскресенье. Мы отправились в город, и там он нашел “лихача на дутиках” — нарядную прогулочную, с хорошей лошадью, пролетку на надувных шинах. Ехать на такой пролетке было замечательно. Мостовые в то время в Ленинграде были торцовые, на обычной пролетке трясло, даже здорово трясло, а у такой — был мягкий ход и специфический — приглушенный удар копыт — глухая дробь — о деревянную мостовую. Мы доехали, отпустили извозчика и решили погулять в парке. Дошли до какой-то речки, на которой был плавучий ресторан. Попили там кофе. Рядом оказалась лодочная пристань: взяв напрокат лодку, мы, сменяясь на веслах (я тоже умела и любила грести), пару часов катались по реке. Погода была чудесная: жаркий солнечный день, тишина. Покатавшись, решили еще погулять и отправились “на стрелку” — в самый конец острова, выходивший в Финский залив. Перед нами открылись просторы моря — я до этого на море никогда не была — до сих пор помню необычайные ощущения этого огромного простора. <…>
Оставалось совсем немного времени до моего отъезда. Юра хотел как можно скорее на мне жениться, чтобы я переехала жить к нему в Ленинград.
Я вернулась в Москву, уже решив переехать жить в Ленинград. Родители были в ужасе. Но я держалась твердо. Через очень короткое время в Москве появился Юра. Он всей семье очень понравился, но все-таки родители пытались уговорить его отложить нашу женитьбу на год — до моего окончания университета. Но никакие уговоры на нас не действовали. После этого он уехал в Одессу на конференцию, оттуда — опять вернулся в Москву и гостил у нас на даче в Кашире. Мои сестры были еще совсем девочки (Ное было 13 лет, Рае — 11), и он с ними очень возился, они обе полюбили его на всю жизнь. Все было просто и хорошо.
4-ого сентября он уже встречал меня на Московском вокзале, и на огромной машине (тогда машин вообще практически не было) повез меня прямо с вокзала регистрировать наш брак, а затем — домой в Лесное.
Началась моя ленинградская жизнь — жизнь и очень счастливая, и очень трудная.

         Осень 1930 г… События следовали одно за другим очень быстро. Расстрел «отравителей» без суда… Общие собрания в Физтехе и Политехническом с голосованием резолюции с одобрением расстрела. Я голосую «против», за что меня исключают из профсоюза, на членство в котором я имел право, как записано в уставе, «независимо от политических убеждений». Более того, меня хотели уволить с работы. Отстоял А.Ф.Иоффе, но от преподавания в ЛПИ меня все же отстранили. <…>

         (По свидетельству сотрудника ЛФТИ, будущего академика А.Н.Алиханяна, на заседании, где это обсуждалось, присутствовал Н.И.Бухарин, обследовавший в это время институт. Он сказал, что нельзя молодого, хорошо характеризуемого директором сотрудника увольнять из-за того, что он не так проголосовал. Журнал «Радиотехника», 1998, №10)

Из воспоминаний жены — Б.Я. Маркович.
         Первый год жизни в Ленинграде я училась в Политехническом. В этот год началась открытая идеологическая борьба с “врагами народа”, вылившаяся в массе арестов по всей стране. Эта беда не миновала и Ленинграда. Шла ликвидация НЭПа. В деревне началась коллективизация. В стране возникли экономические трудности, которые жаждали списать на действия “вредителей”. Одновременно активизировалась борьба с “врагами” во всех социальных слоях. В Политехническом это ознаменовалось арестом Димитрия Аполлинариевича Рожанского — кристально чистого и честного человека, никогда не боявшегося высказывать свое мнение. Этому предшествовал в Ленинграде расстрел без суда “вредителей”: на одном из заводов были массовые отравления, и 40 человек были расстреляны по обвинению во вредительстве без суда и следствия. Во всех учреждениях проводились собрания, на которых — обычно — единогласно на общем голосовании выражали свое одобрение. На таком собрании в Физико-техническом институте выступил Рожанский. Он сказал, что он вообще противник расстрелов, а особенно — без суда и следствия. Когда общее собрание — чисто формально — спросили, кто еще против, Юра — единственный — поднял руку.
Сразу же после этого голосования все институты Лесного, включая Политехнический, выпустили стенгазеты с ужасными карикатурами на Рожанского (изображали, например, его в виде свиньи), вспомнили, что Рожанский — потомок знаменитых русских купцов Морозовых (его мать была Морозова). Через несколько дней его арестовали. Юру тоже резко критиковали, и мы ждали его ареста. Целый вечер после ареста Рожанского, придя домой, мы сжигали документы, которые могли скомпрометировать Юру. Его отец был выпускник Кадетского корпуса, офицер — ко времени революции — полковник. Воевал в Белой Армии. Он умер в 20 году в Кисловодске от сыпного тифа. Все это Юра — с 15 лет без отца — и его мать всегда скрывали. Это удавалось, так как жили они всегда очень бедно. Пока он учился, еле удавалось — Юре — частными уроками, а его матери — продажей своих вещей и шитьем — сводить концы с концами. На их частную жизнь никто не обращал внимания. Но в момент опасности ареста всех охватил ужас. Сжигали все оставшиеся от дореволюционных времен бумаги. Сожгли даже крышечку от часов с памятной надписью.
Мы собрали Юре узелок с необходимыми на случай ареста вещами. Много ночей мы провели в состоянии ужасной тревоги. Ждали прихода “гепеушников”. Юру исключили из профсоюза, запретили преподавание в Политехническом. Его не успели еще уволить с основной работы — из Радиофизического института, когда на закрытое партийное собрание в институт приехал Бухарин. Когда ему рассказали о Юрином преступлении, он сказал: ”Нельзя увольнять с работы молодого талантливого ученого за то, что он не так проголосовал”. Юре об этом рассказал Брауде — член партии, тоже работавший в лаборатории у Рожанского. Мы успокоились, но страшно переживали за Рожанского, ходили к его жене узнавать, что с ним. Она рассказывала, что с ним обращаются ужасно жестоко, сажают в карцер, пытают, требуя признания во вредительстве.
Всех его сотрудников вызывали и требовали подтвердить версию о его вредительстве. Никто этого не сделал. Брауде за это исключили из членов партии, чему он, кстати, тогда был очень рад (сказал он об этом нам гораздо позже).

Наступили трудные времена… Д.А. был заключен в тюрьму. От всех его учеников ОГПУ требовало показаний против него. Должно быть, все отказались клеветать на такого человека с кристально чистой душой. И как ни уверяли следователи, что скоро мы поймем свои ошибки, – ничего у них не вышло.
Через несколько месяцев Д.А. был освобожден, подозрения с него были сняты и он снова принялся за работу. <…>
(Он вел интереснейшие исследования и в 1933г. был избран чл.-кор. АН СССР)

Из воспоминаний жены
         Ко времени ареста ему еще не было и пятидесяти лет. Вышел он из тюрьмы в очень плохом виде, с серьезным заболеванием сердца. Но продолжал очень много и интенсивно работать. В 36 году он, придя домой с работы, упал и мгновенно умер от сердечного приступа. Преждевременная смерть его явно была последствием страшного его ареста. <…>

Окончание института, работа, рождение сына.
В 31 году я закончила Политехнический. Меня направили работать в Радиофизический институт. Но в результате истории с Юриным голосованием против расстрела без суда меня отдел кадров на работу брать не захотел. Мы с Юрой пошли к директору института, прямо к нему домой — отношения в Лесном между всеми сотрудниками были очень простые — узнать, в чем дело. Он нам сказал, что ничего сделать не может.
То, что меня не взяли на работу в этот институт, предопределило во многом ход моей жизни.
Юра в то время работал по совместительству консультантом в ЦРЛ (центральной радио-лаборатории), в отделе измерительной аппаратуры. Он попросил за меня, и меня взяли в этот отдел. Сначала меня направили в группу, которую возглавлял некий Фукс. Я начала у него работать, но потом его почему-то уволили, а группу отдали под мое начало. Группа была маленькая — три лаборанта и я. Мы занимались разработкой схем для развертки луча на экране катодных осциллографов. Тема была новой, результаты были важны для развертки на экране изображения (в частности, на экране телевизионном). Развертка производилась релаксационным генератором. Мне удалось разработать катодную лампу для этих схем — тиратрон, наполненный инертным газом. Баллоны ламп выдувались стеклодувом “вручную”, целый год был занят экспериментами с полученными схемами, давшими интересные и совершенно новые в этой области результаты.
В этот год я ждала ребенка. ЦРЛ находилась страшно по тем временам далеко от нашего дома: полтора часа езды в один конец на трамвае с двумя пересадками. В это время дисциплина насаждалась жестокими средствами: за одно опоздание объявлялся выговор, а за три — отдавали под суд. Работа начиналась полдевятого, приезжать вовремя мне становилось все труднее. Время было голодное, но институт был промышленный, и нас кормили на работе обедом, и даже давали иногда какие-то продуктовые пайки домой.
Осенью 32 года у меня родился сын — Игорь. На роды давался декретный отпуск — 6 недель до родов и 6 — после. В роддомах была страшная разруха, Игорька я привезла домой больным: у него был кожный сепсис. Условия для грудного ребенка у нас дома были совершенно неподходящие: не было ни водопровода, ни канализации, ни центрального отопления. Топили дровяную печь ( дрова, сплавляемые по Неве, были всегда сырые), воду я носила из колодца около выхода из кухни, кухня не отапливалась и была такой холодной, что замерзала вода. Игорьку было необходимо постоянное тепло, и Юра для обогревания протянул в нашей крошечной комнатке под потолком нихромовую проволоку, которая всегда была включена в сеть, и это нас спасало.
Игорька удалось вылечить в одну неделю, следуя советам замечательного детского врача Георгиевского.

         (В 1932 году родился первый сын – Игорь, в 38-ом – Геннадий, а сразу же после войны, в 46-ом, родилась я. Во время войны институт отца, а с ним и вся наша семья – мама с моими старшими братьями и бабушкой – были эвакуированы из Ленинграда в Казань. После войны в связи с работой отца семья переехала в Москву.
Отец работал в двух НИИ, организовал, когда это стало нужно для подготовки специалистов по радиолокации, кафедру радиолокации в МЭИ, хотя ему, как видно по дневниковым записям, и не очень хотелось преподавать. Он руководствовался чувством долга, делал то, чего требовала ситуация.)

1986 год.
Минуло почти полвека с того дня, когда по вызову академика Абрама Федоровича Иоффе, директора Ленинградского физико-технического института, я пришел в ЛФТИ, чтобы приступить к работе в только что организованной лаборатории профессора Дмитрия Аполлинарьевича Рожанского.
— Вы оформлены на работу в лабораторию Дмитрия Аполлинарьевича и можете приступать сейчас же, — сказал Абрам Федорович. – Лаборатория решает задачу обнаружения самолетов с помощью радиоволн. <…>
<…> В то время мы еще не понимали, сколь велика будет роль радиолокации во время приближавшейся Великой отечественной войны и в последующие годы, не могли представить себе, каких масштабов достигнет эта, только что народившаяся техника, какого совершенства она достигнет (из книги «Стерегущие небо», изд. ДОСААФ СССР. М., 1986 г.).
<…> 3 января 1934 г. в Ленинграде на небольшой специально построенной установке были зарегистрированы отраженные от самолета радиоволны. С этого дня, который можно считать днем рождения советской радиолокации, начались интенсивные исследования. <…>
С помощью радиолокации мы можем заглянуть в глубь Земли и космоса. Облучая длительное время далекую планету сигналами, посылаемыми со стометровых зеркал-антенн, и анализируя отраженные сигналы, можно получить информацию об особенностях строения поверхности планеты. Разместив радиолокатор на космическом аппарате, можно изучать структуру поверхности планет, в том числе и Земли, без радиолокаторов немыслима работа современных аэродромов, с их помощью осуществляется навигация морских судов и космических кораблей. <…>
(Ю.Б. Кобзарев. Первые шаги советской радиолокации. «Природа», 1985, №12)

Заключение.
         К приведенным здесь воспоминаниям родителей мне хочется добавить несколько особенностей жизни отца, важных для меня и моих детей
Он очень много работал, после войны — на нескольких работах: семья была большая, жить было непросто. Но он никогда ничего не делал в жизни для карьеры. После войны, когда он уже был лауреатом Сталинской премии за работы по радиолокации, когда ему было поручено организовать в МЭИ кафедру для подготовки специалистов в этой области и т.д., он еще не имел никакой ученой степени и не делал ничего, чтобы она у него появилась. Степень доктора наук он получил «по совокупности работ», не прилагая для этого никаких усилий.
Он вел огромную научную и организационную работу, и его деятельность была в советское время плохо совместима с беспартийностью. Неоднократно ему настоятельно предлагали вступить в партию. Как ему удавалось этого избежать? Он рассказывал, что всегда объяснял «начальству», что «считает себя недостойным». И в конце концов его перестали трогать. И даже, не будучи членом партии, стал академиком, что уж совсем казалось невозможным в те времена. Этим он был обязан замечательному ученому и порядочнейшему и чудесному человеку – академику Александру Львовичу Минцу, который около двадцати лет своей жизни провел в за-ключении, работая в «шарашках».
За всю свою жизнь отец ни разу не выехал за рубеж. И не потому, что его не выпускали. Наоборот, его настойчиво уговаривали ездить. Но это тоже, как и членство в партии, было для него неприемлемо: когда-то он, не зная, какие это накладывает обязательства, согласился. Но за это от него потребовали что-то, что, по его установкам, он делать не мог. И он тут же ехать отказался. И больше уже никогда не соглашался.
Но ему всегда казалось, что он сделал в жизни мало, не выполнил своего долга перед Богом и людьми. Жить в вере учила его любимая его бабушка, в вере жила его мать. В последние годы в его жизни и жизни всей нашей семьи появился замечательный священник, ставший его духовником и другом – о. Николай Ведерников. В 1986 году о. Николай крестил одновременно мою младшую дочь Анну и мою мать. О.Николай и его «матушка» Нина Аркадьевна стали близкими и необходимыми моим родителям и всем нам людьми. Они провожали в последний путь и отца и мою маму.)

1991 г. (за год до смерти)
Я знаю только то, что Бог есть, что я был много раз спасен Богом. Не по заслугам обласкан. Это знание подкреплено реальностью. И я чувствую себя в неоплатном долгу.

Из воспоминаний жены.
         Сердце остановилось к вечеру в Страстную субботу.
Хоронили мы его 29-ого апреля, на Пасхальной неделе.
Отпевали в храме “Ивана Воина”.
Лицо его выражало удивительное спокойствие. Он ушел из мира, где ему жить было очень тяжело. Отец Николай замечательно провел панихиду, было много народу, но я ничего не видела, стоя около него в последний раз. Вынесли его из церкви с колокольным звоном. Потом — Донской монастырь, кремация. Итак, его с нами нет.
Мы прожили вместе 61 год, целую жизнь, и я осталась одна, а я так надеялась, что он проживет еще сколько-нибудь. 

Родился 24.09.1905 г. в г. Верхний Луганской обл. в семье рабочего Донецкого содового завода. Трудовую деятельность начал сразу по окончании начальной школы — в 1919 г. рабочим завода «Донсода», в 1926-27 гг. – освобожденным секретарем комсомольской организации этого завода. После окончания в 1931 г. Московского химико-технологического института им. Менделеева был оставлен для научной работы на кафедре пирогенных процессов и назначен зам. декана ф-та органической технологии. С 1934г.работал научным сотрудником и избирался секретарем парткома в Научно-исследовательском физико-химическом институте им. Карпова. Одновременно заведовал кафедрой общей химии в Высшей коммунистической сельскохозяйственной школе. В 1937 г. С.В. Кафтанов был выдвинут на ответственную работу в аппарат ЦК ВКП (б), а затем назначен членом Совнаркома СССР и председателем Всесоюзного комитета по делам высшей школы при Совнаркоме СССР.
В годы Великой Отечественной войны С.В. Кафтанов был одновременно уполномоченным ГКО по науке, возглавлял Совет по координации научных исследований, имеющих первостепенное значение для усиления оборонного потенциала страны.
В 1946-51 гг. С.В. Кафтанов — министр высшего образования СССР и одновременно зав. кафедрой в институте химического машиностроения. В дальнейшем работал директором физико-химического института им. Карпова (с 1951г.), первым заместителем министра культуры СССР (с 1953 г.), председателем Государственного комитета по радиовещанию и телевидению при Совете Министров СССР (с 1960 г.). Длительное время являлся председателем Высшей аттестационной комиссии. В период деятельности Сергея Васильевича на посту руководителя высшей школы он внес большой вклад в развитие советской системы высшего образования. Работал ректором Московского химико-технологического института с 1962 г., а затем — профессором этого вуза. Автор большого числа научных трудов и изобретений.
Принимал активное участие в общественно-политической жизни страны: неоднократно избирался членом райкомов КПСС, кандидатом в члены ЦК ВКП(б), депутатом Верховного Совета СССР и РСФСР, членом ЦК Союзов работников высшей школы и работников культуры, являлся членом правления и председателем правления Общества дружбы и культурных связей со странами арабского Востока. За многочисленные публицистические статьи был принят в члены Союза журналистов и избран в правление Союза. Награжден двумя Орденами Ленина, Орденом Октябрьской революции, тремя Орденами Красного Знамени и медалями.
Сергей Васильевич Кафтанов проживал с 1938 г. в квартире № 233 дома с женой Галиной Сергеевной Марковой, сыном Виталием и дочерью Аллой.

Ирина Семеновна родилась в белорусском городе Орша. Ее отец Семен Брук был в Орше судьей. Мать растила детей, их в семье было восемь: три девочки и пять мальчиков. Все три девочки и один из братьев – Вениамин – уже став взрослыми, жили в доме на набережной.
Ирина кончила Московскую консерваторию. Она была пианисткой. Преподавала музыку. Вышла замуж, родила двоих детей.
Судьбы многих членов семьи Брук сложились трагически. Один из братьев – Зиновий – погиб в годы революции. Вениамин Семенович был репрессирован и расстрелян в 1938 г. Павел в 30-е годы был арестован, срок отбывал под Карагандой. В 1937 г. была арестована и в дальнейшем по этапу отправлена на Колыму, где провела 10 лет, Галина Семеновна Брук, жившая с 1932 г. и до ареста в доме в семье своей старшей сестры Берты и ее мужа Вячеслава Алексеевича Карпинского. В те же 30-е гг. был арестован и муж Ирины Семеновны Е. Тамаркин, она осталась с двумя детьми – Феликсом и Светланой. Младшие братья Брук – Александр и Григорий – к началу Отечественной войны не достигли еще призывного возраста, но пошли на фронт. Григорий пропал без вести. Александр был тяжело ранен и умер вскоре после войны.
В 1940 г. умерла Берта. После ее смерти Вячеслав Алексеевич Карпинский женился на Ирине Семеновне, удочерил Светлану. Феликс оставил себе фамилию отца. Ирина Семеновна растила троих детей – своих и сына Берты Семеновны и Вячеслава Алексеевича Лена Карпинского. Вскоре после окончания школы безвременно ушел из жизни Феликс.
Вячеслав Алексеевич Карпинский – член партии с 1898 г., публицист, доктор экономических наук. Ирина Семеновна не только занималась домом и детьми, но и помогала мужу в его работе. «Дорогому другу, верному помощнику, первому и самому строгому моему редактору, родной Ринушке от автора», — пишет он на одной из своих книг. Он помог вернуться в Москву сестре Ирины — Г.С. Брук. Галина Семеновна (1903-1993) вернулась в семью Карпинских после лагерей, ссылок и «101-х километров» в 50-х гг., была замечательным директором районного детского сада на Якиманке, затем вышла на пенсию.
Вячеслав Алексеевич ушел из жизни в 1965 году.
С 80-х гг. жили они в квартире 13-го подъезда, куда переехали из 9-го подъезда во время капитального ремонта дома, втроем: Ирина Семеновна со Светланой и ее сестра Галина Семеновна. Ирина Семеновна пережила сестру на 12 лет. 9 марта 2005 г. она справила свое столетие! Ее фотографии в этот день сделал сотрудник музея «Дом на набережной» Артем Задикян, когда работники музея зашли поздравить Ирину Семеновну с днем ее сотого дня рождения.
Умерла Ирина Семеновна Карпинская 1 августа 2005 года.

Родился в г. Ставрополе в семье рабочего. В 1919 г. начал работать подручным мастера электромеханической мастерской. С марта 1920 г. электромонтер в Ставрополе. !925-27 гг. – инструктор, секретарь Ставропольского окружного комитета ВЛКСМ. С 1927 г. секретарь Благодарненского райкома ВЛКСМ Ставропольского края. В 1927 г. вступает в партию. 1929-30 гг. – слушатель практической академии им. Андреева в Новороссийске.
С 1930 г. в рыбной промышленности: заведующий орготделом Азово-Черноморского крайрыбаксоюза, в 1931-33 гг. – заместитель председателя Азово-Черноморского крайрыбаксоюза. С марта 1933г. председатель Кубанского межрайрыбаксоюза, затем управляющий Азово-Черноморским и Волго-Каспийским госрыбтрестами. С января 1939 г. заместитель Наркома, а с июля 1940 г. — Нарком рыбной промышленности СССР. В мае 1946 — декабре 1948 гг. – министр рыбной промышленности западных районов СССР. В декабре 1948 – феврале 1950 гг. министр, в 1950-52 гг. заместитель министра рыбной промышленности СССР. С 1952 г. начальник Главного управления рыбной промышленности Азово-Черноморского бассейна Министерства рыбной промышленности западных районов СССР. В марте-ноябре 1953 г. начальник Главного управления рыбной промышленности южных бассейнов Министерства промышленности продовольственных товаров СССР. В ноябре 1953 – апреле 1954 гг. первый заместитель министра промышленности продовольственных товаров СССР. В апреле 1954 – мае 1957 гг. министр рыбной промышленности СССР. В 1957-60 гг. начальник отдела Госплана СССР – министр СССР. В 1960-62 гг. начальник Главного управления рыбного хозяйства при Госплане СССР – министр СССР. В 1962-63 гг. председатель Государственного комитета Совета Министров СССР по рыбному хозяйству – министр СССР. В 1963-64 гг. председатель государственного комитета по рыбному хозяйству при Совете народного хозяйства СССР – министр СССР. С 1964 г. председатель государственного производственного комитета по рыбному хозяйству СССР – министр СССР. С октября 1965 г. министр рыбного хозяйства СССР. С февраля 1979 г. персональный пенсионер союзного значения.
Депутат Верховного Совета СССР нескольких созывов. В 1956-81 гг. кандидат в члены ЦК КПСС. Награжден 4 орденами Ленина, другими орденами.
Умер в 1988 г. Похоронен в Москве на Новодевичьем кладбище.

Родился 19 января 1905 года в деревне Литвиново под г.Кольчугино Владимирской области. С малых лет был вынужден батрачить (семья большая – он был тринадцатым ребенком) у местного богача Румянцева. В возрасте 13 лет пошел на завод в г.Кольчугино сначала рассыльным, потом рабочим. Завод после революции выпускал лучшие сорта металла для самолетостроения, что было отмечено в 1920 г. А.Н. Туполевым. В 1923 г. Зернов познакомился с Полиной Ивановной Николаевой, работавшей в это время на бирже труда г. Кольчугино. Вскоре они поженились и никогда с тех пор не расставались.
Павел Михайлович начинает учиться – он оканчивает Рабфак института народного хозяйства им. Плеханова, затем МВТУ им. Баумана, защищает кандидатскую диссертацию по дизелям. В 1938 г. на заводе «Русский дизель», а также и в г. Горьком он налаживает производство двигателей. Получает «особое задание» — наладить выпуск тракторов на Челябинском, Сталинградском и Харьковском заводах, которое он успешно выполняет.
В начале войны – 15 июля 1941 года — ему поручают наладить в течение месяца выпуск крупнокалиберных пулеметов, с чем он успешно справляется. В кратчайшие сроки П.М. Зернов налаживает выпуск легких танков в Харькове, покидает город последним при вступлении в него немцев, эвакуировав перед этим на Урал только что созданный танковый завод. Снова налаживает выпуск танков уже в Сталинграде. В невероятно трудных условиях военной обстановки выполняет все срочные задания ГКО. В апреле 1942 года налаживает выпуск танков на Урале. В это время его назначают 1-м зам. наркома танковой промышленности и отзывают в Москву, но он не оставляет без внимания самый трудный участок выпуска танков – Урал. Там до 1943 г. выпуск танков был увеличен втрое. В 1943 г. его назначают зам. председателя Госплана СССР. Снова Сталинград, теперь уже в составе Комиссии по восстановлению промышленности и самого города. Под проектом восстановления этого города стоит и подпись П.М. Зернова. После снятия блокады Зернов приезжает в Ленинград, чтобы подготовить проекты восстановления Кировского и Ижорского заводов, а затем занимается той же работой в Калинине, Днепродзержинске, Калининграде.
После войны с февраля 1946 г. П.М. Зернов начинает работать в совершенно новой отрасли науки и промышленности – создании атомной техники. Он становится одним из соратников руководителя работ в этой области — И.В. Курчатова. Павел Михайлович руководит созданием в таежной глуши научно-исследовательского комплекса, конструкторского бюро, предприятий и жилых домов для сотрудников. За достижения при выполнении этих работ П.М. Зернову дважды присваивалось звание Героя Социалистического Труда, присуждены две Госпремии и Ленинская премия. Также он неоднократно награждался орденами и медалями.
В доме П.М. Зернов проживал с женой Полиной Ивановной и дочерями Галиной, Еленой и Ниной с 1942 года в квартире № 184. После его смерти семья оставалась жить в доме до 90-х гг.

Александра Петровна родилась 23 апреля 1905 года в Калуге. Отец ее был пожарник. Мать растила шестерых детей. В 1918 г. умер отец, и тринадцатилетняя девочка пошла работать. Александра Петровна всегда была очень активным человеком. В 1924 г. она вступила в партию, работала в Окружном партийном комитете, была председателем Женсовета. В начале 30-х годов ее послали в Москву учиться в Тимирязевской академии. Здесь она встретила своего будущего мужа Федора Никифоровича Житова. Александра Петровна тяжело заболела и не окончила институт. Вышла замуж, родила дочку Розу в 1935 г. и сына Володю в 1939 г.
В доме на набережной семье Житовых дали жилплощадь в 1939 г. в коммунальной квартире 9-го подъезда. В дальнейшем Житовы жили в 19-м подъезде в квартире № 381. Александра Петровна вела большую общественную работу в доме.
Умерла Александра Петровна в 1988 году.

Федор Никифорович родился 12 февраля 1905 г. в деревне Житово Верхоленского уезда Иркутской губернии. Его предки переселились в Восточную Сибирь из-под Рязани. Отец был крестьянин, охотник. Мать умерла, когда младшему сыну Федору исполнилось всего 3 месяца. Остался отец с двумя сыновьями. В 7 лет Федора отдали в батраки. Жил он в деревне, здесь окончил 3 класса церковно-приходской школы. В 16 лет стал председателем сельсовета. В 1924 г. вступил в партию. Работал, еще комсомольцем, в уезде, затем в ЧОНе. Окончил рабфак в Иркутске. В 1930 г. был командирован в Москву на учебу в Тимирязевскую академию. Во время учебы ездил в экспедицию (как начальник экспедиции). В 1936 г. окончил Академию. К этому времени Федор Никифорович уже был семейным человеком – он был женат на своей однокурснице, а в 1935 г. в семье Житовых родилась дочь Роза. В 1939 г. родился сын Владимир.
После окончания Академии по распределению Федор Никифорович Житов был направлен на работу в Управление Делами Совета Народных Комиссаров СССР. Работал консультантом в СНК, в секретариате А.И. Микояна. Во время войны работал в ГКО, в аппарате члена ГКО Микояна.
7 мая 1945 года с Микояном поехал в Берлин. Здесь он был оставлен на работе в Советской военной администрации Германии до 1950 г. Жили в том доме на Фридрихштрассе, где была подписана капитуляция Германии.
В 1950 г. семья вернулась в Москву. Федор Никифорович два года находился в резерве, не работал. Потом был направлен в Министерство сельского хозяйства, работал заместителем главного редактора газеты «Сельская жизнь». В 1956 г. во время командировки в Германию у него произошел инсульт. После этого он уже не работал, был пенсионеров.
Умер Федор Никифорович Житов в июне 1987 года.

Нина Иосифовна ЖАРКОВА (в девичестве ОСИПЕНКО) родилась в семье бухгалтера в кубанской станице Лабинская. Окончила женскую гимназию. В 1923 г. вышла замуж за Сергея Федоровича ЖАРКОВА, командира Красной армии. Ее семья сначала была против этого брака, но потом примирилась с зятем, и он всю жизнь поддерживал родителей жены, посылая им денежные переводы. Часть, в которой служил ее муж, перевели с Кубани в Петергоф, жена последовала за ним, и несколько лет они жили в Петергофе. Затем Сергея Федоровича перевели на партийную работу, они переехали в Рузу под Москвой, а позже и в Москву. И в Рузе, и в Москве Нина Иосифовна работала операционисткой в банках. После рождения ребенка ушла с работы и до конца жизни была домохозяйкой.

Жаворонкова Любовь Фоминична, урожденная Иванчук, родилась 2 августа 1905 г. по Н.С. в деревне Голынка Слонимского р-на Белоруссии в многодетной крестьянской семье. С началом Германской войны вся семья бежала из района боевых действий и оказалась в Новосибирске. В дороге отец умер, а бабушка – Анна Ивановна Ситник — при первой возможности вернулась с семьей на родину. Люба осталась в приюте Армии Спасения. Характер у девятилетней девочки был прямой и резкий, не сложились отношения с директрисой приюта: по ее вине на руках у Любы умер шестилетний сын фронтового офицера, которого он, увлекшись директриссой, оставил на ее попечение в приюте. Мать моя была живым свидетелем обстоятельств смерти ребенка и от нее постарались избавиться. Она попала посудомойкой и уборщицей в школу, директором которой был интеллигент и революционер Зотиков. Он приметил очень смышленую девочку, определил ее в класс больше положенного по возрасту. В Революцию и Гражданскую войну учитель возглавлял подпольный комитет. Рабочие отряды вооружались и ждали выступления на другом конце города, и одиннадцатилетняя Люба была связной, проходя с узелком с едой через казачьи патрули. Ей не были нужны записки. Все, что нужно передать она всегда помнила слово в слово. Память ее, текстовая, событийная, музыкальная была изумительная и передается некоторым в нашем роду по наследству.
В шестнадцать лет она пошла работать на шахту и добывала уголь, вырабатывая раза в два больше, чем приставленный к ней “учитель”. Однажды большой кусок угля разрубил ей безымянный палец, который она перемотала изоляционной лентой. Все срослось как положено, но синее кольцо осталось до самой смерти, и мать моя иногда шутила, что она обручена с углем. В 1930 г. после окончания Рабфака она поступила в Горную Академию на обогатительное отделение, где они встретились с моим отцом. Они поженились 31 декабря 1932 г. В июле 1936 г. и мать, и отец защитили дипломы горных инженеров, отца зачислили в Аспирантуру Горной Академии, а мать родила в октябре моего старшего брата. Жили они в это время в Доме Коммуны на Полянке. Когда отца отозвали из аспирантуры на партийную работу, они переехали в “Дом правительства”. В 1938 г. семья переехала в Тулу в связи со службой отца. Там в мае 1941 г. родился и я. С октября 1941 г. мама с двумя сыновьями была в эвакуации в Ижевске, куда перевезли все тульские оружейные заводы. В 1943 г. зимой мы вернулись в Тулу, а осенью переехали в Куйбышев в связи со сменой работы отца. В Куйбышеве в 1945 г. у отца и матери родилась дочь. В нашей семье постоянно жили, гостили, растили детей или получали образование сестры отца. Через нашу квартиру на Беговой улице в Москве, куда семья переехала в 1946 г., ездил с друзьями на лесозаготовки в Коми белорусский двоюродный брат мамы Павел. Он рассказал, что от всей огромной семьи остались живы немногие. Все родные матери по прямой линии и моя бабушка были расстреляны немцами при карательной акции против Голынки осенью 1943 г. Бабушка шла в деревню с сыном младшей сестры моей матери Надежды Андреем Марко, когда ей встретился староста на велосипеде и крикнул: “Не ходите туда, там немцы стреляют”. Анна Ивановна отправила Андрюшу к родным в соседнее село, а сама пошла взять грудного внука, сына Надежды. Она не вернулась. Был конец ноября, стояли морозы, и немцы, перестреляв всех жителей деревни, поставили кордон, введя трехдневный запрет на похороны, чтобы раненые замерзли. Так погибла в шоке моя пятнадцатилетняя двоюродная сестра, спрятавшаяся под пологом кровати, она сидела там, как живая. Андрей пробрался через кордоны и увидел на крыльце дома свою бабку, которая вместе с двухмесячным ребенком была перерезана автоматными очередями. Брат сумел уползти обратно. В 1946 г. мама с оказией вывезла его из Белоруссии, и он воспитывался вместе с нами. В 1954 г. он поступил в Тимирязевскую Академию, распределился в Чимкент на Красноводопадскую селекционную станцию и вывел два сорта пшеницы, которыми засеяны многие площади Казахстана. Ему была присуждена Государственная премия Казахской ССР, его показывали в программе “Время”, а через полгода он в 47 лет погиб в дорожном происшествии. Был сбит с обочины дороги мотоциклистами при не выясненных до конца обстоятельствах.
Мама прожила большую жизнь. Её великолепная интуиция и знание людей и жизни позволили выжить в тяжелейших условиях, когда слежка осуществлялась за каждым членом правительства: отец занимал после войны высокие посты в государственном аппарате, пока не оказался в опале. Однако конец жизни мои родители прожили уважаемо и спокойно. Это произошло во многом в связи с признанием снова, наконец, через тридцать пять лет заслуг туляков в разгроме немцев под Москвой. Мать пережила отца день в день ровно на пять с половиной лет. Она скончалась 9 декабря 1992 г.